Платон. Символ пещеры : отрывок

Платон. Государство. КНИГА СЕДЬМАЯ
Символ пещеры

— После этого, — сказал я, — ты можешь уподобить нашу человечес­кую природу в отношении просве­щенности и непросвещенности вот какому состоянию... Представь, что люди как бы находятся в подземном жи­лище наподобие пещеры, где во всю ее длину тянется ши­рокий просвет. С малых лет у них на ногах и на шее оковы, так что людям не двинуться с места, и видят они только то, что у них прямо перед глазами, ибо повернуть голову они не могут из-за этих оков. Люди обращены спиной к свету, исходящему от огня, который горит далеко в вышине, а между огнем и узниками проходит верхняя дорога, огражденная, представь, невысокой стеной вроде той ширмы, за которой фокусники помещают своих по­мощников, когда поверх ширмы показывают кукол. 

— Это я себе представляю, — сказал Главкон.

— Так представь же себе и то, что за этой стеной дру­гие люди несут различную утварь, держа ее так, что она видна поверх стены; проносят они и статуи, и всяческие изображения живых существ, сделанные из камня и дере­ва. При этом, как водится, одни из несущих разговарива­ют, другие молчат.

— Странный ты рисуешь образ и странных узников!

— Подобных нам. Прежде всего разве ты думаешь, что, находясь в таком положении, люди что-нибудь видят, свое ли или чужое, кроме теней, отбрасываемых огнем на расположенную перед ними стену пещеры?

— Как же им видеть что-то иное, раз всю свою жизнь они вынуждены держать голову неподвижно?

— А предметы, которые проносят там, за стеной? Не то же ли самое происходит и с ними?

255

— То есть?

— Если бы узники были в состоянии друг с другом бе­седовать, разве, думаешь ты, не считали бы они, что дают названия именно тому, что видят?

— Непременно так.

— Далее. Если бы в их темнице отдавалось эхом все, что бы ни произнес любой из проходящих мимо, думаешь ты, они приписали бы эти звуки чему-нибудь иному, а не проходящей тени?

— Клянусь Зевсом, я этого не думаю.

— Такие узники целиком и полностью принимали бы за истину тени проносимых мимо предметов.

— Это совершенно неизбежно.

— Понаблюдай же их освобождение от оков неразумия и исцеление от него, иначе говоря, как бы это все у них происходило, если бы с ними естественным путем случи­лось нечто подобное.

Когда с кого-нибудь из них снимут оковы, заставят его вдруг встать, повернуть шею, пройтись, взглянуть вверх — в сторону света, ему будет мучительно выполнять все это, он не в силах будет смотреть при ярком сиянии на те вещи, тень от которых он видел раньше. И как ты дума­ешь, что он скажет, когда ему начнут говорить, что рань­ше он видел пустяки, а теперь, приблизившись к бытию и обратившись к более подлинному, он мог бы обрести пра­вильный взгляд? Да еще если станут указывать на ту или иную проходящую перед ним вещь и заставят отвечать на вопрос, что это такое? Не считаешь ли ты, что это крайне его затруднит и он подумает, будто гораздо больше прав­ды в том, что он видел раньше, чем в том, что ему пока­зывают теперь?

— Конечно, он так подумает.

— А если заставить его смотреть прямо на самый свет, разве не заболят у него глаза и не отвернется он поспешно к тому, что он в силах видеть, считая, что это действи­тельно достовернее тех вещей, которые ему показывают?

— Да, это так.

— Если же кто станет насильно тащить его по крутиз­не вверх, в гору и не отпустит, пока не извлечет его на со­лнечный свет, разве он не будет страдать и не возмутится таким насилием? А когда бы он вышел на свет, глаза его настолько были бы поражены сиянием, что он не мог бы

256

разглядеть ни одного предмета из тех, о подлинности ко­торых ему теперь говорят.

— Да, так сразу он этого бы не смог.

— Тут нужна привычка, раз ему предстоит увидеть все то, что там, наверху. Начинать надо с самого легкого: спе­рва смотреть на тени, затем — на отражения в воде людей и различных предметов, а уж потом — на самые вещи; при этом то, что на небе, и самое небо ему легче было бы ви­деть не днем, а ночью, то есть смотреть на звездный свет и Луну, а не на Солнце и его свет.

— Несомненно.

— И наконец, думаю я, этот человек был бы в состоя­нии смотреть уже на самое Солнце, находящееся в его собственной области, и усматривать его свойства, не огра­ничиваясь наблюдением его обманчивого отражения в во­де или в других ему чуждых средах.

— Конечно, ему это станет доступно.

— И тогда уж он сделает вывод, что от Солнца зависят и времена года, и течение лет, и что оно ведает всем в ви­димом пространстве, и оно же каким-то образом есть причина всего того, что этот человек и другие узники ви­дели раньше в пещере.

— Ясно, что он придет к такому выводу после тех на­блюдений.

— Так как же? Вспомнив свое прежнее жилище, та­мошнюю премудрость и сотоварищей по заключению, разве не сочтет он блаженством перемену своего положе­ния и разве не пожалеет своих друзей?

— И даже очень.

— А если они воздавали там какие-нибудь почести и хвалу друг другу, награждая того, кто отличался наиболее острым зрением при наблюдении текущих мимо предме­тов и лучше других запоминал, что обычно появлялось сперва, что после, а что и одновременно, и на этом осно­вании предсказывал грядущее, то, как ты думаешь, жаж­дал бы всего этого тот, кто уже освободился от уз, и разве завидовал бы он тем, кого почитают узники и кто среди них влиятелен? Или он испытывал бы то, о чем говорит Гомер, то есть сильнейшим образом желал бы

...как поденщик, работая в поле,

Службой у бедного пахаря хлеб добывать свой насущный

и скорее терпеть что угодно, только бы не разделять пред­ставлений узников и не жить так, как они?

— Я-то думаю, он предпочтет вытерпеть все что угод­но, чем жить так.

— Обдумай еще и вот что: если бы такой человек опять спустился туда и сел бы на то же самое место, разве не были бы его глаза охвачены мраком при таком внезапном уходе от света Солнца?

— Конечно.

— А если бы ему снова пришлось состязаться с этими вечными узниками, разбирая значение тех теней? Пока его зрение не притупится и глаза не привыкнут — а на это потребовалось бы немалое время, — разве не казался бы он смешон? О нем стали бы говорить, что из своего вос­хождения он вернулся с испорченным зрением, а значит, не стоит даже и пытаться идти ввысь. А кто принялся бы освобождать узников, чтобы повести их ввысь, того разве они не убили бы, попадись он им в руки?

— Непременно убили бы.

— Так вот, дорогой мой Главкон, это уподобление сле­дует применить ко всему, что было сказано ранее: об­ласть, охватываемая зрением, подобна тюремному жили­щу, а свет от огня уподобляется в ней мощи Солнца. Восхождение и созерцание вещей, находящихся в выши­не, — это подъем души в область умопостигаемого. Если ты все это допустишь, то постигнешь мою заветную мысль — коль скоро ты стремишься ее узнать, — а уж богу ведомо, верна ли она. Итак, вот что мне видится: в том, что познаваемо, идея блага — это предел, и она с трудом различима, но стоит только ее там различить, как отсюда напрашивается вывод, что именно она — причина всего правильного и прекрасного. В области видимого она по­рождает свет и его владыку, а в области умопостигаемого она сама — владычица, от которой зависят истина и разу­мение, и на нее должен взирать тот, кто хочет сознательно действовать как в частной, так и в общественной жизни.

— Я согласен с тобой, насколько мне это доступно.

— Тогда будь со мной заодно еще вот в чем: не удив­ляйся, что пришедшие ко всему этому не хотят занимать­ся человеческими делами; их души всегда стремятся ввысь. Да это и естественно, поскольку соответствует на­рисованной выше картине.

— Да, естественно.

Платон. Государство / пер. А. Н. Егунова // Платон. Диалоги : сб. / пер. с др. греч. ─ М. : Аст ; Харьков : Фолио, 2001. ─ С. 255─258.